У огня считали потери

Раненый Митаревский нашёл свою роту после ночи возле Можайска. Штабс-капитан сидел у огня с писарем. Они составляли списки убитых, раненых и остальных потерь.

Подполковник, командовавший ротой до Бородина, тоже был ранен и уехал с поля. Командование осталось у штабс-капитана. Теперь к нему вернулись двое: поручик с ранами спины и руки и Митаревский, которого везли на телеге.

По дороге их нагнал дивизионный генерал Капцевич с адъютантом. Генерал спросил о раненых. В позднем воспоминании Митаревского адъютант ответил, что один немного поколот, а другой «только контужен».

Митаревского задели эти слова. Генерал подъехал и с участием расспросил поручика, а ему осталось услышанное «только контужен».

С адъютантом он поссорился ещё до похода и теперь объяснял его тон этой старой неприязнью. В роте, когда стали писать представления к наградам, услышанное снова напомнило о себе.

Штабс-капитан решил представить офицеров по старшинству, отметив раненых. Митаревский описывал его как доброго человека, который не хотел никого обидеть: все участвовали в деле.

Когда дошла очередь до него самого, контузию собирались записать в представлении. Митаревский попросил этого не делать. Он не хотел упоминания и в формулярном списке — служебной записи офицера.

В мемуаре он объяснил, что в тогдашнем армейском кругу небольшие раны и контузии часто называли пустяками. О контузии говорили с насмешкой. Ему казалось, что сочувствие нужно заслужить тяжёлым видимым увечьем.

Нога продолжала болеть, но добиваться сочувствия упоминанием о контузии он не хотел. Просил вовсе её не записывать.

У огня появился подпоручик, прозванный в роте англичанином. Митаревский пишет, что перед Бородином его долго не видели и в сражении рядом с ротой он не находился. Теперь подпоручик хотел попасть в представление.

Он уверял, что оказался возле другой батареи, подхватил солдатское ружьё, остановил отступавшую пехоту и повёл её обратно. Подтверждения этому рассказу сидевшие у огня офицеры не имели.

Штабс-капитан выслушал его серьёзно и посоветовал обратиться к генералу, при котором совершён такой подвиг, или к корпусному командиру: обычного ротного представления для него недостаточно. Остальные засмеялись.

Когда дела закончили, офицеры сели у огня обедать. Рядом стояли повреждённые орудийные повозки: колёса с выбитыми спицами, расколотые станины лафетов, помятые зарядные ящики и передки. На лафетах лежали хомуты лошадей, выбывших из строя.

Поручик перевязывал раны. Другой контуженный офицер растирал грудь и жаловался на боль. Митаревскому примачивали ногу спиртами. Поблизости ходили солдаты с перевязанными руками. По наблюдению автора, легкораненые предпочитали оставаться при своих частях и не хотели уходить в общий обоз.

Разговор переходил от одного человека к другому: как ранили, кого убили, что случилось с любимыми в роте фейерверкерами и солдатами. Про подпоручика, смертельно раненного у орудий, просили всё же написать в представлении. Позднее Митаревский узнал, что золотую шпагу тому присудили уже после смерти.

Особенно он запомнил двух братьев из Либавского полка — майора и штабс-капитана. Ещё в начале кампании Митаревский проговорился при них, что любит кофе. Братья сразу позвали его к себе. Потом, когда варили кофе, посылали за ним.

Вспоминая их позднее, Митаревский уже знал, что после Бородина один погиб, а другой умер от раны, не доехав до Москвы. До сражения за ним ещё посылали, когда был готов кофе. Теперь оба остались в его рассказе рядом — с самоваром и приглашениями из соседнего полка.

Отдохнув, Митаревский и поручик поехали дальше. У Митаревского усилилась лихорадка, нога распухла и особенно болела в колене. На неровной дороге тряска становилась мучительной.

Для него нашли положение, в котором было легче ехать: туловище и здоровая нога оставались в повозке, больную подвязывали сбоку полосами сукна. Она могла слегка покачиваться, и толчки переносились легче.

Поручик ехал рядом. С больной ногой, подвязанной к телеге, Митаревский снова двигался к Москве.