В три часа утра 2 сентября Наполеон писал Даву, что тот подвергает опасности всю армию. Накануне обозы его корпуса забрались так далеко вперёд, что оказались в Гжатске раньше, чем лёгкая кавалерия успела выйти из города. В узком проходе смешались войска и багаж. Люди, которым предстояло сражаться, не могли пройти мимо собственных повозок.
Это происходило на московской дороге. Русская армия уходила на восток, а французские корпуса следовали за ней. Ещё 1 сентября офицер Семёновского полка Павел Пущин записал ночной выход своего корпуса и утреннюю остановку. В русском штабе готовили следующий переход к Колоцкому монастырю. Преследователям требовалось двигаться достаточно быстро, чтобы не дать противнику спокойно выбрать и укрепить новую позицию.
Наполеон упрекал маршала вполне предметно. Сапёрные роты должны были исправлять мосты и выходы из теснин, но, по его словам, работали только сапёры дивизии Компана. Никто не установил порядок прохода войск и обоза. Корпус Даву подошёл вплотную к авангарду, хотя между ними полагалось оставить расстояние. На одной дороге сошлись части, которым требовались разные места в походной колонне.
Император уже пытался расчистить этот путь приказом. Первого сентября он распорядился пропускать артиллерию и санитарные фургоны раньше карет, продовольственных телег и остального багажа. Возле авангарда разрешалось идти только орудиям и транспорту медицинской службы. Прочие повозки должны были держаться не ближе двух лье и подходить лишь после того, как передовые части займут позицию и прекратится стрельба.
Утром обозам предписывалось съехать с дороги. За помеху колоннам Наполеон грозил сжечь экипажи; он даже объявил, что 3 сентября станет делать это в своём присутствии. Так в приказе о наступлении на Москву появилось отдельное обещание расправиться с собственным багажом. Между распоряжением и исполнением оставалась работа штабов: развести потоки, назначить места стоянок, заставить повозки ждать.
Но одной свободной дороги было мало. Второго сентября Наполеон велел Бертье дать войскам отдых и собрать отставших. В три часа пополудни предстояла перекличка. Командующие должны были назвать, сколько людей действительно смогут выйти на поле боя.
Ведомость требовалась подробная. Сколько осталось пехоты и кавалерии, сколько орудий и выстрелов к ним? Сколько патронов у солдат и в зарядных ящиках? Наполеон спрашивал и о санитарных фургонах, хирургах, запасе перевязок. Люди и имущество, растянувшиеся по дороге, должны были снова составить армию, способную действовать вместе.
Отдельно следовало показать тех, кто не успел бы к сражению завтра, но мог подойти через два-три дня. Требовалось указать, где они находятся и как их вернуть. Даже лошади входили в этот расчёт: сколько осталось неподкованных и сколько времени займёт ковка. Ожидание приобретало измеримый смысл. Дополнительный день мог дать больше бойцов, исправных лошадей и средств для помощи раненым.
Наполеон предупредил, что от этих сведений будет зависеть его решение. Доклады он хотел получить до десяти вечера. Перед войсками стояла задача подготовиться к генеральному сражению; перед штабом в Гжатске лежал ещё не сведённый счёт людей, орудий и повозок. Сначала предстояло установить, кто действительно окажется рядом, когда армия пойдёт дальше.
Источники
- Корреспонденция Наполеона: приказ по армии из Гжатска от 1 сентября 1812 года, пункты 1–9; письмо Даву от 2 сентября, 3 часа утра; распоряжение Бертье от 2 сентября о передышке, перекличке и ведомостях. Предписанные действия не приравниваются к исполненным.
- Павел Пущин. Походный дневник, записи 18–21 августа старого стиля / 30 августа — 2 сентября нового; «М. И. Кутузов», т. IV, ч. 1, документы № 137–139, с. 116–117. Краткий русский контекст приведён по принятой главе «„Несносный барабан“ в половине четвёртого»; датировку распоряжений уточняют примечания издателей.
