Возражение на полях приказа

Убегающего советского пленного предписывалось застрелить без окрика. Предупредительный выстрел запрещался. Так было написано в инструкции, выпущенной немецким верховным командованием 8 сентября 1941 года.

В этих правилах судьба уже разоружённого человека зависела от охранника, которому внушали: недостаточная жестокость сама по себе наказуема. Неповиновение, в том числе пассивное сопротивление, следовало подавлять оружием. Внутри лагеря разрешалось создавать полицию из самих пленных и снабжать её палками, плетьми и подобными средствами принуждения.

Через неделю против инструкции выступил начальник военной разведки адмирал Вильгельм Канарис. Его записка датирована 15 сентября. Он спорил с руководством вермахта о людях, уже оказавшихся в его власти. Они не могли продолжать бой; именно это, напоминал Канарис, и было целью военного плена.

Германия ссылалась на то, что Советский Союз не присоединился к Женевской конвенции 1929 года об обращении с военнопленными. Канарис не обошёл этот довод молчанием. Он начал с него и затем объяснил: отсутствие договорных отношений по конвенции не отменяет общих норм международного права. Пленение служит тому, чтобы человек больше не участвовал в войне. Оно не даёт права мстить ему или наказывать за службу в неприятельской армии.

В записке говорилось о военной традиции, запрещающей убивать и ранить беспомощных. Особенно опасными Канарис считал распоряжения об оружии у охраны и о палках и плетях у лагерной полиции. Они открывали дорогу произвольным побоям и убийствам. Сентябрьская инструкция, по его оценке, исходила из представления о плене, противоположного тому, которое он излагал.

Записка попала к Вильгельму Кейтелю, начальнику штаба верховного командования вермахта. На полях появился ответ. Кейтель считал возражения следствием представления о рыцарской войне. Здесь же, писал он, речь шла об уничтожении идеологии. Меры он одобрял и поддерживал.

Это было возражение против самого основания записки. Канарис говорил о положении человека, переставшего быть бойцом. Кейтель продолжал видеть в нём носителя враждебной идеологии, даже когда оружие уже отняли.

Другой спорный пункт касался передачи пленных полиции безопасности и СД. Эти службы отбирали тех, кого объявляли нежелательными. Канарис указывал, что судьбу людей решают вне военного порядка, по основаниям, неизвестным органам вермахта. Кейтель и здесь не потребовал остановить отбор: рядом с упоминанием полиции безопасности он оставил одобрительную помету.

Спустя почти пять лет Кейтель объяснял эту переписку Нюрнбергскому трибуналу. Пятого апреля 1946 года он заявил, что разделял сомнения Канариса и лично отнёс бумаги Гитлеру, попросив изменить распоряжения. По его словам, Гитлер отказал; после этого бумаги вернулись к Канарису с резолюциями Кейтеля.

Это показание давал подсудимый, защищавший собственные действия. Оно не отменяет сохранившегося одобрения на документе. Более того, даже в изложении самого Кейтеля разговор завершился без изменения приказа: инструкция осталась в силе.

Для советских военнопленных осени 1941 года за такой перепиской стояло обращение с ними в дороге и за лагерной проволокой. Массовая смертность от голода, болезней, отсутствия укрытий и убийств была связана с политикой, выделявшей их в особую, преследуемую группу. Американский мемориальный музей Холокоста оценивает число погибших советских пленных за всю войну примерно в 3,3 миллиона. Это общий итог нескольких лет, не счёт за сентябрь.

Записка Канариса сохранила письменное возражение изнутри военного руководства. На той же бумаге сохранилось решение человека, который мог требовать пересмотра: действующие меры оставить. Охранникам не послали отмены.